Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] - Владимир Дмитриевич Ляленков

Прораб, мастер смотрели на него.

— Никогда, ни боже мой, не встречал я таких строителей! — Кролюс застыл перед Федорычем. — Я напишу вашему юристу, управляющему и в партком! Издеваться над собой я не позволю!

— Да что случилось?

— Издевался? — взвизгнул куратор, глядя с ненавистью на Федорыча. Топнул ножкой, и лицо его задергалось.

Он уже и слова не мог произнести от гнева. Взмахнув кулачком, он понесся прочь от городка.

Федорыч и Мазин поднялись на чердак и увидели такую картину: со всех расколотых листов шифера раствор был сцарапан; некоторые листы совсем треснули, и края их провисли на чердак.

— Ты сделал, что я просил? — нарушил молчание Федорыч.

— Все было сделано. Я утром проверял: ни единой щели не было!

Федорыч не произнес больше ни слова. Молча направился к чердачному, люку. Спустившись вниз, дождался, когда с машины сгрузили кирпич, сел в кабину и уехал.

Надо было срочно заменить разбитые листы. На объекте шифера не было. Возле прорабской лежало стопкой штук пять листов.

Мазин написал записочку Моердсону. Отдал ее Савельеву:

— Бегом, бегом, чтоб через десять минут был тут с шифером!

— А на чем привезти?

— Моердсон найдет. Я ему позвоню сейчас!

Покуда доставали шифер, заменяли разбитые листы, Кролюс написал жалобы. Сам отвез их в трест. Секретаря парткома Яковлева он не застал на месте, тот уехал с утра по объектам. Юрист Здражевская была в Ленинграде. Один управляющий был у себя. В начале пятого в прорабской Федорыча затрещал телефон.

— Да! — сказал Мазин в трубку.

— Где прораб? — спросил управляющий. — Что там у вас творится?

— Иван Федорыч заболел и уехал домой, — ответил Мазин.

— Что с ним?

— Сердце…

— А с Кролюсом вы что натворили? Кто безобразничает, ты, что ли? Немедленно приходи сюда.

Мазин положил трубку. Жуков сидел на кирпичах возле прорабской и смотрел в землю. Вторично выходило так, будто его бригада подложила прорабу свинью.

— Ты, Данилыч, оставайся за старшего, — сказал Мазин, — а я в трест. Управляющий вызывает.

Жуков кивнул молча.

Управляющий был у себя, дал прочесть докладную Кролюса. Куратор говорил в ней о приписках в прошлом месяце, о березовой перегородке, о кровле. Жаловался, что над ним издевается прораб Федоров.

Прочитав докладную, Мазин рассказал, в чем, собственно, дело.

— Черт вас знает! — выругался управляющий. — Все, что сказал мне, напиши в объяснительной. Сейчас же. Садись и пиши. И так рвут со всех сторон, а тут вы еще со своей ерундой. Оскорблял прораб этого чудака?

— Да никто его не оскорблял, Петр Гаврилович!

— А кто ж это гадит у вас? Доски отрывает, шифер бьет?

— Еще не знаем.

— Ну, пищи, пиши…

Из треста Мазин поспешил к Федорычу домой. Двери на веранду и в комнаты были распахнуты. Старик лежал на кровати с мокрым полотенцем на голове. Он взглянул на мастера и опять уставился в одну точку.

— Садись. Что там? — тихо спросил он.

Мазин рассказал, что был у управляющего. Дед особо не сердит; листы на крыше уже заменили.

Федорыч едва заметно кивал. Потом сказал:

— Ты иди, иди на объект. Там глаз нужен… Ступай… Постой. — Он приподнялся. — Процентовку по прачечной вынь из папки и сунь в ящик. Понял? В загашнике оставим. Я прикинул — без нее обойдемся…

Спустя два дня Федорыч вышел на работу. А через неделю после этого случая Жуков сидел вечером за накрытым столом в домике жестянщика дяди Саши. Они выпили и беседовали, ожидая Мазина. Ни на работе, ни дома у себя Жуков не заводил разговора о перегородке, о случае с кровлей. Как и Федорыч, старался даже не думать об этом. Теперь, выпив, заговорил.

Дядя Саша ерзал на месте, то и дело вставал и опять садился. Отводил взгляд от бригадира.

— Я знаю, кто это сделал, Данилыч, — наконец проговорил он.

— Как? Кто же?

— Мой Ванька. Он сам вчера проговорился. «Ну, говорит, допек и я начальников, не будут больше халтурить. А то, говорит, меня за ухи тягали, ругали всяко, милицией грозили. Вот им, говорит, и достанется за обман». Я и выпытал все из него. И доски он сорвав утром перед приходом Кролюса, и щели на кровле он очистил. Беда с ним, не знаю, что и делать теперь!

Жуков помолчал. Потом спросил:

— Где он?

— В кладовке. Со вчерашнего дня я запер его. И не знаю, как быть. Ты уж прорабу не говори сейчас, Данилыч. Сдадим городок, тогда уж как-нибудь скажем… Что посоветуешь?

Жуков выпил еще рюмку и долго молчал. Потом они с дядей Сашей переговорили. Жестянщик отослал жену в магазин, а сам привел в комнату Ваньку.

— Ты, Иван, понимаешь, что натворил? — спросил Жуков.

— А пусть за ухи не таскают меня, — ответил Ванька. — И пусть не орут на меня, а то я еще и не то могу им сделать. Да.

— Так, — сказал Жуков и поднялся. — Значит, дядя Саша, он ничего не уразумел. Значит, ему надо еще подумать. Потом, Иван, обдумаешь, а пока иди-ка сюда…

Они разложили Ваньку на кровати и выпороли ремнем. К удивлению дяди Саши, Ванька не орал, не вырывался. И когда пришел Мазин, Ванька стоял у окна с тарелкой в руках и спокойно ел жареную картошку.

В октябре городок сдали госкомиссии с оценкой «хорошо», и Федорыч решил выйти на пенсию. Пригласил гостей: Жукова, жестянщика дядю Сашу и Мазина.

Мазин уже знал, по чьей вине были скандалы из-за перегородок и кровли. И теперь жалел Ваньку. Ведь даже он, мастер, не сразу разглядел за шумливостью, руганью Федорыча подлинное отношение прораба к людям, работе. Что же спрашивать с Ваньки?

Но прорабу не говорили, боясь, что тот не простит подростка. За ужином поведали старику.

— Ах подлец, ох негодник! — качал головой прораб. — Это ж он думал, что я халтурю?

— Выходит, так, Иван Федорыч. Мы с Данилычем выпороли его. Крепко выпороли!

Мазин посидел со стариками и ушел в город. Моросил дождь. Главная улица была освещена фонарями. Мокрый асфальт местами отсвечивал. Куда-то спешили Моердсон и Лотков. Они окликнули Мазина.

Он уже давно, когда еще ездил будто бы к родным, узнал, что у Молдаванки есть ребенок — девочка. Жила девочка под Гатчиной у пенсионерки-учительницы, у которой Молдаванка стояла на квартире перед отъездом на кедринскую стройку. Мазин и ездил туда, нашел домик учительницы. И та сообщила: Молдаванка вдруг приехала ночью, пожила у нее три дня, забрала девочку и уехала куда-то на восток. Мазин понимал,